Обсуждение:‘Али ибн Абу Талиб
Encyclopaedia of Islam, Second Edition
| двоюродный брат пророка Мухаммада ﷺ, четвёртый праведный халиф. Один из первых уверовавших в пророческую миссию Мухаммада ﷺ. Между суннитами и шиитами было много споров относительно того, каким по счёту был Али среди принявших ислам. Шииты считали, что он был вторым после Хадиджы, а сунниты — третьим после Абу Бакра. В то время ему было около 10 или 11 лет. Мухаммад взял его в свой собственный дом, чтобы облегчить жизнь Абу Талиб, который обеднел. В ночь переселения пророка Мухаммада ﷺ в Медину Али лёг на его кровать, чтобы запутать тех, кто хотел убить Один рассказ, который открыт для критики по нескольким пунктам, represents 'Alī, как оккупировав кровать Пророка в ночь, когда последний покинул Мекку в Медину, так что заговорщики, войдя в дом, чтобы убить Пророка. Через несколько дней Али присоединился к Пророку в Кубе. Несколько месяцев спустя Али женился на дочери Мухаммада Фатиме, и от их брака родились аль-Хасан и аль-Хусайна. Во время жизни Фатимы Али не женился на других женщинах.
Военные подвиги Во времена пророка Мухаммада Али принимал участие почти во всех походах, часто в качестве знаменосца, и только два раза в качестве командующего (в Фадаке в 628, и в аль-Ямане в 632). Он проявлял смелость в сражениях: в при Бадре он убил большое количество курайшитов; в Хайбаре он использовал тяжелую дверь в качестве щита; в Хунайне (630) он был одним из тех, кто отважно защищал Пророка ﷺ. по неизвестным причинам он не принимал участия в каких-либо военных походах после смерти Пророка ﷺ. Умар запретил курайшитам выезжать в провинции, но при Усане этот запрет был снят. Возможно, он не хотел покидать Медину, или у него были проблемы со здоровьем, хотя ему приписываются подвиги в «битве верблюда» (656) и в Сиффине (657), когда ему было уже шестьдесят лет. Кроме того, Али выполняел ряд других функций для Пророка ﷺ: он был одним из его секретарей; в двух случаях был послан для уничтожения идолов; лично казнил приговоренных к смерти Пророка. В 631 году он читал собравшимся в долине Мина паломникам первые семь аятов суры ат-Тавба. Спор с Абу Бакром Во время выборов Абу Бакра в качестве преемника Мухаммада, Али с Тальхой, аз-Зубайром и несколькими другими сподвижниками оставались в доме Пророка ﷺ, чтобы следить за его телом и готовиться к его погребению. Шиитские источники сообщают, что Али не присягал Абу Бакру в течение шести месяцев. Их взаимоотношения были осложнены тем, что Абу Бакр не передал Фатиме участок земли, принадлежавший её отцу на основании слов самого Пророка ﷺ о том, что «пророки не имеют наследников». Если Али действительно надеялся возглавить мусульманскую общину после смерти пророка, то он вряд ли мог на это расчитывать, так как арабы, как правило, выбрали в качестве своих руководителей мужчин зрелого возраста (Али в то время было чуть больше тридцать лет). Шииты и не проявляло никакой склонности к легитимизму. Шииты, вымышляли или интерпретировали в свете своих убеждений некоторые слова, сказанные Пророком в отношении Али. Они утверждают, что Пророк ﷺ намеревался передать власть своему двоюродному брату, а халифы Абу Бакр, Умар и Усман узурпировали власть. Назначение Абу Бакра руководителем молитвы в мечети Пророка ﷺ, когда тот перед смертью болел и не мог выйти на молитву, является для суннитов доказательством легитимности Абу Бакра. Отношения с Умаром По словам мусульманских историков, Али был ценным советником халифов, которые правили перед ним. Возможно они обращались к нему за советом по правовым вопросам в связи с его хорошим знанием Корана и сунны, однако вряд ли Умар обращался к нему за советами по политическим вопросам. Когда Умар спросил совет относительно канцелярии (диван), Али рекомендовал ежегодно распределять всего доходы и не оставлять ничего в канцелярии. Во время правления Умара Али не занимал важных государственных или военных постов. Ещё одним примером отсутствия полного согласия Али с Абу Бакром и Умаром может служить случай, произошедший во время избрания третьего халифа. Абду-р-Рахман ибн Ауф спросил Али, будет ли он следовать Корану, сунне Пророка и предыдущих халифов, на что Али ответил, что «имея Коран и Сунну пророка, нет необходимости следования чьей-либо другой традиции». Во время правления Усмана Али вместе с другими сподвижниками (в частности, Тальхой и аз-Зубайром), часто обвиняли его в отходе от Корана и сунны Мухаммаду ﷺ, особенно в применении наказания-худуд. Вместе с Абду-р-Рахманом ибн Ауфом они упрекали Усмана за внесение нововведений (бид‘а), например, совершение четырёхракаатной молитвы в долине Мина вместо двух. В политических вопросах он вставал на сторону противников Усмана. Например, когда Усман повелел Абу Зарра аль-Гифари переселиться в небольшую деревню ар-Рабзу в пригороде Медины, Али со своими сыновьями отправились попрощаться с ним, несмотря на запрет Усмана, что спровоцировал бурные споры между Али и Усманом. Когда пришедшие из Египта в Медину повстанцы вели переговоры с Усманом, Али был одним из посредников между ними. Когда повстанцы вернулись в Медину и осадили дом Усмана, они хотели назначить Али новым руководителем мусульманской общины, но он отказался. Возможно он согласился с ними в том, что Усман должен отречься от власти, но любое участие Али в кровавом исходе конфликта полностью исключено. Выборы Али и ранние мероприятия Когда Усман был убит Омейядов бежал из Медины, а оппозиция стала хозяином положения и избрала Али на должность халифа. Согласно преданию, это произошло 18 зу-ль-хиджжа 35 г. х. (17 июня 656 г.). Его сторонники готовы были применить насилие в отношении тех, кто отказался присягать ему (в том числе Тальха и аз-Зубайр). Среди тех, кто покинул Медину не присягнув Али были Ибн Умар, Сад ибн Абу Ваккас, аль-Мугира ибн Шу‘ба, Мухаммад ибн Маслама аль-Ансари и Усама ибн Зайд. Это дало повод Му‘авии утверждать, что выборы недействительны, так как в них участвовало меньшинство. Али ответил, что избрание халифом было правом тех, кто присутствовал в Медине в то время (ансаров, мухаджиров, участников битвы при Бадре). Несомненно Али был избран в том числе и теми, на чьих руках была кровь Усмана, что вызвало обвинение соучастии в их преступлении. После его избрания на пост халифа, в число его сторонники вошли те, кто был известен враждебностью к власти по экономическим причинам (аль-Аштар, Ибн аль-Кавва, Са‘са‘а и другие). Он преследовал последователей Абдуллаха ибн Сабы (сабаитов), которые чрезмерно превозносили его. Он пытался отстраниться от тех, кто осаждал дом Усмана и их последователей, как только обстоятельства позволили ему сделать это. Али выдвигал на первый план в первую очередь тех, кто был известен своей богобоязненности а не происхождению, благодаря чему смог получить поддержку большинства ансаров и других некурайшитов. Несмотря на совет Ибн Аббаса вести постепенные реформы в управлении Халифатом, Али сразу же заменил наместников провинций на своих приближённых и раздал населению деньги. Защита халифом тех, кто виновен в убийстве Усмана вызвала бурную реакцию в Мекке, Сирии и Египте. Правитель Сирии и двоюродный брат Усмана — Муавия обвинил Али в пособничестве убийцам и отказался платить ему дань. Али поспешно собрал войско, чтобы принудить его к послушанию, но ещё один серьезный бунт заставил его отложить поход в Сирию. Восстание Аиши, Тальхи и аз-Зубайра Хотя жена пророка Мухаммада — Аиша поддерживала оппозицию Усмана, во время осады дома Усмана она отправилась в паломничество в Мекку. На обратном пути она узнала о событиях в Медине, и, испугавшись, вернулась в Мекку и занялась активной пропагандой против нового халифа. Спустя четыре месяца к ней присоединились Тальха и аз-Зубайр. Узнав, что они с несколькими сотнями солдат отправились в Ирак, Али отправился в погоню, но не смог их догнать. Восставшие надеялись найти в Ираке необходимые им силы и ресурсы. Али был вынужден помешать им захватить эту провинцию, так как Сирия подчинялась только Муавие, в Египете была анархия, и потеря Ирака означала потерю всех восточных провинций, зависящих от него. Повстанцы потребовали наказать виновных в убийстве Усмана. Они заняли Басру, и уничтожали там многих участников убийства Усмана. Али привлёк на свою сторону жителей Куфы и двинулся в сторону Басры. Обе стороны были готовы к мирному урегулированию спора, но из-за провокации сражение всё же состоялось. Сражение, произошедшее 15 джумад ас-сани 36 г. х. (9 декабря 656 г.), в мусульманских летописях стала известна как «Битва верблюда». Тальха и аз-Зубайр погибли, а Аиша была отправлена в Медину под охраной своего брата Мухаммада ибн Абу Бакра. Конфликт с Муавией После победы в Битве верблюда Али надеялся вернуть себе лояльность наместника Сирии — Муавии. Переговоры с ним закончились безуспешно. Му‘авия потребовал выдачи убийц Усмана, ссылаясь на аят (17:33), запрещающий убийство любого человека, кроме как по уважительной причине (илля би-ль-хакк), и применения права мести за невинно убитого родственника. В месяц мухаррам 37 г. х. (июнь-июль 657 г.) армии Али и Муавии, численностью в несколько десятков тысяч человек каждая, в 40 км западнее Ракки в местности Сиффин. После нескольких небольших стычек и безрезультатных переговоров завязался бой, продлившийся около 9 дней и завершившийся в «ночью воплей» (ляйлят аль-харир) 10 сафара. Битва близилась к концу и должна была завершиться победой Али, как вдруг воины Муавии подняли на копьях листы (мусхаф) Корана, говоря о том, что они хотят решить исход дела на основании Корана. По просьбе своих соратников Али согласился на мирное решение спора с помощью арбитров. Общее число убитых, по некоторым источникам, около 70 тыс. человек. Назначение и задача арбитров Стороны выбрали двух арбитров: Абу Мусу аль-Ашари со стороны Али и Амра ибн аль-Аса со стороны Муавии. Основным условием арбитража было обращение к Корану «от первой до последней суры», а при отсутствии чётких указаний в Священной книге, к сунна Пророка ﷺ, за исключение того, что может привести к возникновению разногласий. Лаура Веччи Вальери (L. Veccia Vaglieri) считала, что их задача арбитража состояла в том, чтобы определить, соответствовали ли божественным законам действия Усман. Если халиф был виновен, то его убийство может рассматриваться как акт справедливости, но если он не совершил никаких ошибок, то из этого следовало, что он был убит несправедливо, а Муавия мог быть оправдан как требовавший законного права мести. Протесты против арбитража В ожидании вердикта, армия вернулась на свои базы. Но уже в Сиффине некоторых лица протестовали против арбитража с криками ля хукм илля ли-ллях («нет суда кроме [суда] Аллаха»). Фраза охначала, что люди не должны принимать решения в то время, как есть божественный закон упомянутый в аяте 49:9: Шаблон:ЦК. В борьбе со своими противниками Али обращался к этому аяту, так как по его мнению, в «мятежную группу» входили, во-первых, что из Аиша, Тальха и аз-Зубайр, а теперь и Муавия.
Арбитраж Муавия со своим конвоем первым прибыл на место встречи арбитров в месяц рамадан 37 г. х. (февраль 658 г.). Али не смог вовремя прибыть на суд изза ситуации с хариджитами и послал в качестве своего представителя вместе с Абу Мусой и своего двоюродного брата Ибн Аббаса. Источники приводят расплывчатые или противоречащие друг другу утверждения о месте и дате встречи. Есть основания полагать, что одна встреча в присутствии шести человек прошла в Думат аль-Джандаль (ныне аль-Джоф)а вторая встреча в Азрунхе (ша‘бан 38 г.х.). При первой встрече арбитры должны были прийти к соглашению на основании результатов своих расследований, и этот результат заключался в том, что Усман не нарушил возложенные на него обязательства, поскольку только на этом основании можно объяснить более поздние события. Хотя вердикт и не был публично обнародован, но очевидно, что он стал известен обеим сторонам. Сирийцы, возможно, будучи в восторге от решения, дали присягу Му‘авию (ат-Табари, 2/199), в то время как Али публично протестовал против решения арбитров, провозгласив, что их приговор противоречил Корану и сунне, и поэтому он не обязан ему подчиняться. Затем он собрал свои силы и отправился снова сражаться с Му‘авией. Подойдя к аль-Анбару, он повернулся в сторону ан-Нахравана, убежденный в необходимости уничтожить этот центр восстания. В том же месяце, когда Али пошёл против хариджитов, Му‘авия завладел Египтом (сафар 38 г. х.). Битва при ан-Нахраване Сначала Али безрезультатно попытался присоединить к своей армии хариджитов, заявив, что он снова отправится воевать против Муавии. Раскольники требовали признать себя виновным в акте нечестия (куфр), который он с негодованием отказался сделать. Пообещав аману тем, кто подчинится, он атаковал мятежников (9 сафар 38 г. х./17 июля 658 г.). Это бойня, а не битва, имела для Али очень тяжелые последствия и, возможно, он пожалел об этом. Увеличилось дезертирство в рядах его армии, и он был вынужден вернуться в Куфу и отказаться от кампании против Муавии. Встреча в Азрунхе После этих событий ситуация полностью изменилась. Впредь противоборствующие стороны стали равными соперниками за верховную власть в государстве, а не халифом и наместником мятежников, как было раньше. В то время как Му‘авия укрепился, ‘Али боролся с множеством трудностей: он был дискредитирован в глазах мусульманской общины вердиктом арбитров, и потерял многих своих сторонников, отказавшись подчиниться их решению арбитров, а также из-за резни хариджитов. В шабане 38 г. х. (январь 659 года) стороны встретились в Азрунхе. На встрече был обнародован вердикт арбитров (несколько источников утверждают, что Абу Муса признал, что Усман был убит несправедливо), и обсуждался выбор нового халифа. Информация, приведенная в источниках, является довольно противоречивой, за исключением последней сцены. Можно предположить, что Амр поддерживал избрание Муавии в качестве халифа, а Абу Муса — Абдуллаха ибн Умара, который, со своей стороны, отказался баллотироваться на выборах в случае появления разногласий. Затем Абу Муса предложил Амру объявить Али и Муавию свергнутыми, и отдать свой выбор комитету. Амр первоначально согласился с Абу Мусой, но когда Абу Муса заявил о низложении Али и Муавии, Амр неожиданно заявил о низложении Али и отказался низлагать Муавию. Это заявление противоречила ранее достигнутому соглашению, так как Абу Муса отреагировал на него с негодованием. Конференция имела совершенно отрицательные результаты, так как участники разошлись, не приняв никакого решения по поводу халифа. Последние годы жизни, смерть и похороны Али продолжал считаться халифом в лице своих соратников, хотя их численность ежедневно уменьшалась. В 659 году ситуация оставалась неопределенной. Али, находился в Куфе и оставался пассивным даже тогда, когда Муавия совершил небольшие экспедиции в сердце Ирака и Аравию. В Хоросане и восточных провинциях Халифата арабское правление было сброшено, но волнения в Фарсе был искусно подавлены Зиядом ибн Авихи, подчинявшимся Али. В 660 году Али не пользовался авторитетом в Мекке и Медине, а также не мог остановить нападение Муавии на Йемен. Наконец, хариджит Абду-р-Рахман ибн Мульджам аль-Муради, мстя за убитых в ан-Нахраване, ударил Али отравленным мечом перед дверью мечети Куфы. Он умер примерно через два дня, в возрасте 62 или 63 лет. Согласно преданию, Ибн Мульджам входил в группу фанатиков, замышлявших убить лиц, среди которых также Муавия и Амр, считающихся ответственными за гражданскую войну. Место погребения Али хранилось в секрете, очевидно, из-за страха, чтобы его тело могли эксгумировать и осквернить. Только во времена Харуна ар-Рашида было объявлено, что его гробница была обнаружена в нескольких километров от Куфы, где впоследствии возникло святилище. Вокруг могилы Али вырос городе ан-Наджаф, окруженный огромным кладбищем, из-за стремления благочестивых шиитов быть погребенными в окрестностях их имама. Личная информация ‘Али изображается как лысый, пораженный болезнью глаз, толстый, коротконогий и широкоплечий, с волосатым телом и длинной белой бородой, прикрывающей его грудь. В манере он был грубым и резким, склонным к обиде и нелюдимым. У него было два прозвища: Хайдара («лев») и Абу Тураб («отец пыли»). У него было четырнадцать сыновей и девятнадцать дочерей, девять жен и несколько наложниц. Из его сыновей, только трое, аль-Хасан, аль-Хусейн и Мухаммед ибн аль-Ханафийя, сыграли важную историческую роль, и лишь пятеро имели потомство. Он был известен тем, что обладал глубоким знанием Корана и был одним из лучших «чтецов» (ас-Суюти, Иткан, 169, 17.). Шииты верят, что он составил комментарий к Корану, однако в суннитской традиции информация на этот счёт отсутствует. Ему приписаны много политических дискурсов, проповедей, писем и мудрых изречений (хикам), которые вошли в сборник 11 века Нахдж аль-Баляга («Путь Красноречия»), составленный шиитским богословом Шарифом Рази. Личность Личность Али трудно определить из-за отсутствия надёжных источниках. Его действия скованы ограничениями его сторонников и резко менявшимися событиями. Поскольку конфликты, в которых он принимал участие, обсуждались на протяжении веков, сохранившиеся источники иногда тенденциозны (идеализирующие или враждебные), но чаще сдержаны. Существует множество сообщений о его суровости, строгом соблюдении религиозных обрядов, оторванности от мирских благ, о его сдержанности в отношении добычи и возмездия. Нет никаких оснований предполагать, что все эти детали были выдуманы или преувеличены, поскольку все его действия были подчинены этому религиозному духу. Он считал своим долгом борьбу с «заблудшими» мусульманами. После его победы в «битве верблюда» он попытался облегчить бедствия побежденных, не допуская порабощения их женщин и детей, несмотря на протесты группы его соратников. После окончания битвы он скорбил, оплакивал мертвых и даже молился над своими врагами. Даже кажущаяся двусмысленность его отношения к хариджитами может быть объяснена его страхом перед непослушанием Богу. Хотя он и был убеждён в том, что арбитраж является грехом, он также признал, что нарушение Сиффинского договора было равносильно греху, и в этой мучительной дилемме он разрешил арбитражное разбирательство. Повиновение Божественному Закону было основным мотивом его поведения, но его идеи были подчинены чрезмерной строгостью, и возможно, именно поэтому его враги называли его маддудом, «узколобым». Будучи беспринципным человеком, он не мог приспособиться к потребностям ситуации, которая сильно отличалась от ситуации времени пророка Мухаммада ﷺ. Таким образом, ему не хватало той политической гибкости, которая была, с другой стороны, одним из главных качеств Муавии. Его программа была утопией. Вероятно, он сам осознал это, когда власть попала ему в руки, и это, возможно, способствовало, наряду с внешними событиями, тому, что он был обескуражен в последние годы жизни. По мнению итальянского историка и исламоведа Леоне Каэтани полубожественный ореол, который вскоре окружил фигуру Али, был получен не только из-за его отношений с Пророком, но и от личного впечатления, которое он оставил своим современникам. Однако, Каэтани не указал качества, которые породили легенду. Если признать, что Али был глубоко религиозным духом и что он поддерживал своим авторитетом программу социальных и экономических реформ, одновременно ставя их на религиозную основу, то это может стать ответом на вопрос. |
, cousin and son-in-law of Muḥammad, and fourth caliph, was one of the first to believe in Muḥammad’s mission. Whether he was the second after Ḵh̲adīd̲j̲a. or the third after Ḵh̲adīd̲j̲a and Abū Bakr, was much disputed between S̲h̲īʿites and Sunnīs. He was at that time aged 10 or 11 at most, and Muḥammad had taken him into his own household to relieve the boy’s father Abū Ṭālib, who had fallen into poverty. One narrative, which is open to criticism on several counts, represents ʿAlī as having occupied the Prophet’s bed on the night when the latter left Mecca for Medina, so that the conspirators, on entering the house in order to kill Muḥammad, were surprised to discover his young cousin sleeping there. After restoring to their owners the objects which Muḥammad was holding on trust, ʿAlī rejoined the Prophet at Ḳubä. Some months later, he married Muḥammad’s daughter Fāṭima [q.v.], and of their marriage were born al-Ḥasan and al-Ḥusayn [qq.v.]. During the lifetime of Fāṭima ʿAlī took no other wife.
Military exploits. In Muḥammad’s lifetime ʿAlī took part in almost all the expeditions, often as standard-bearer, twice only as commander (at Fadak in 6/628, and in al-Yaman in 10/632). He always displayed a courage, which later on became legendary; at Badr he killed a large number of Ḳurays̲h̲ites; at Ḵh̲aybar he used a heavy door as a shield, and the victory of the Muslims over the Jews was due to his ardour; at Ḥunayn (8/630) he was one of those who stoutly defended the Prophet. After the Prophet’s death, he took no part in any military expedition, for reasons unknown. ʿUmar is said to have prevented the Ḳurays̲h̲ites from going out to the provinces, but ʿUt̲h̲mān removed all obstacles to their movements. It is possible that ʿAlī himself had no wish to absent himself from Medina; perhaps it was simply his state of health which kept him from fighting, although several feats are attributed to him at the battles of the "Camel" and Ṣiffīn, in 36/656 and 37/657, when he was already sixty years old. In addition, ʿAlī performed several other functions for the Prophet. He was one of his secretaries, and on occasion was charged with missions which might be called diplomatic; on two occasions he was deputed to destroy idols. He executed with his own hand enemies condemned to death by the Prophet, and with al-Zubayr supervised the massacre of the Banū Ḳurayẓa (5/627). In 9/631 he read to the assembled pilgrims at Minā the first seven verses of the sūra Barāʾa (ix). Dispute with Abū Bakr. During the election of Abū Bakr [q.v.] as Muḥammad’s successor, ʿAlī, with Ṭalḥa, al-Zubayr, and several other Companions, remained apart in the Prophet’s house to watch over his body and prepared for its burial. Although solicited to do so by al-ʿAbbās and also, it is said, by Abū Sufyän, he made no effort to keep the control of the Community in the hands of the Hās̲h̲imites. When those persons who had at first abstained from recognizing Abū Bakr gradually accepted his election, ʿAlī maintained his refusal for six months. His position was complicated by a ¶ question of inheritance; Fātima had asserted a claim to the lands held by her father, which Abū Bakr firmly rejected on the ground of Muḥammad’s saying that "Prophets have no heirs". Whether ʿAlī really hoped to succeed Muḥammad is doubtful. The Arabs as a rule chose as their chiefs men of mature age (in 11/633 ʿAlī was a little over thirty) and showed no inclination to legitimism. The S̲h̲īʿites, by inventing or interpreting in the light of their beliefs certain words said to have used by Muḥammad concerning ʿAlī (see Wensinck, Handbook , s.v. ʿAlī), have always maintained that the Prophet intended to transmit the succession to his son-in-law and cousin, but it is certain, in any case, that in his last illness he did not express this desire. Relations with ʿUmar. According to the Muslim authors, ʿAlī was a valued counsellor of the caliphs who preceded him; but although it is probable that he was asked for advice on legal matters in view of his excellent knowledge of the Ḳurʾān and the sunna , it is doubtful whether his advice was accepted by ʿUmar on political questions. In regard to the famous dīwān , at least, ʿAlī held a view entirely opposed to that of the caliph, for on being questioned on this subject by ʿUmar he recommended the distribution of the entire revenue without holding anything in reserve (al-Balād̲h̲urī, ap. Caetani, Annali , A.H. 40, § 275). During the lifetime of ʿUmar (and of ʿUt̲h̲mān), ʿAlī held no office, either military or political, except the lieutenancy of Medina during ʿUmar’s journey to Palestine and Syria (al-Ṭabarī, i, 2404, 2522); for this reason he alone was absent from the meeting at Ḏj̲ābiya [q.v.] at which the military commanders and leading personages convoked by ʿUmar gave approval to measures of the greatest importance on the regulation of the conquests and the dīwān. Further evidence of ʿAlī’s lack of complete agreement with the policies of Abū Bakr and ʿUmar is Contained in the received tradition relating to the s̲h̲ūrā [see ʿut̲h̲mān b. ʿaffān], according to which ʿAlī, on being asked by ʿAbd al-Raḥmān b. ʿAwf whether he engaged himself to follow, together with the Ḳurʾan and the sunna, the work ( fiʿl , sīra ) of the preceding caliphs, gave an evasive answer. The Opposition to ʿUt̲h̲mān. During the caliphate of ʿUt̲h̲mān, ʿAlī, with other Companions (notably Ṭalḥa and al-Zubayr), frequently accused him of deviating from the Ḳurʾān and the sunna of Muḥammad, particularly in the application of the ḥudūd [see al-hurmuzān]. ʿAlī insisted upon the duty of applying the divine Law; he was among those who demanded that the legal punishment for drinking should be inflicted on al-Walïd b. ʿUḳba. viceroy of Kūfa, and in some accounts is said to have carried out the whipping with his own hand. With ʿAbd al-Raḥmän b. ʿAwf he reproached ʿUt̲h̲mān with introducing bidaʿ , such as making four rakʿas at ʿArafāt and Minā in place of two (cf. Wensinck, Handbook, s.v. ʿAlī). But on political questions also he ranged himself with ʿUt̲h̲mān’s opponents and was recognized by them as their chief, or one of their chiefs, at least morally. E.g. (1) when Abū Ḏh̲arr al-G̲h̲ifārī [q.v.], who preached against the misdeeds of the powerful, was exiled from Medina, ʿAlī with his sons went to salute him on his departure in spite of ʿUt̲h̲mān’s prohibition, and provoked thereby a violent dispute with ʿUt̲h̲mān. (2) When the rebels who came from Egypt to Medina opened negotiations with ʿUt̲h̲mān, ʿAlī was their intermediary, or one of their intermediaries (see e.g. al-Ṭabarī, i, 2969). (3) When they returned ¶ later on to Medina and besieged "the House, "they asked ʿAlī to put himself at their head (idem, i, 2965); although he refused, nevertheless by his attitude he encouraged the rebels during the siege, and there are reasons for suspecting him to have been in agreement with them in demanding the caliph’s abdication, at the same time that any participation by him in the bloody conclusion of the conflict is to be excluded. (4) After his election as caliph, his partisans included those persons who are known to have been hostile to the government on economic questions, such as al-As̲h̲tar [q.v.], Ibn al-Kawwāʾ, Ṣaʿṣaʿa and others (al-Masʿūdī, iv, 261; al-Ṭabarī, i, 2916, 2908, etc.). His own programme in face of the various financial demands put forward by the muḳātila (division of the surplus of the revenues, distribution of the domanial lands, etc.) is not known. It is recorded only that on becoming caliph he distributed the entire sums which he found in the bayt al-mäl of Medina, Baṣra and Kūfa, and the whole of the provisions collected in the bayt al-ṭaʿ ām (cf. also Annali, 40 A.H., §§ 276-80), an action which is to be regarded not simply as a demagogic gesture but as the consequence of the view that he had previously expressed to ʿUmar. He is said also to have wished to distribute the Sawād (i.e. the domanial lands in al-ʿIrāk), but to have refrained through fear of legal disputes (al-Balād̲h̲urī, Futūḥ , 265 f.). Apart from this, there is no statement which authorizes us to regard him as an extremist; on the contrary, he was hostile to the Sabaʾiyya, the followers of ʿAbd Allāh b. Sabaʾ [q.v.], and when they exalted him beyond measure he rid himself of them; he tried to cut himself loose from the nuffār , the besiegers of "the House" (of ʿUt̲h̲mān) and their adherents, as soon as circumstances Allowed him to do so (al-Ṭabarī, i, 3163-5, 3182). By his extreme attachment to Islam ʿAlī was driven to attach an absolute superiority in merit to priority of conversion and to services rendered to Islam in its early days, over other claims such as nobility of birth and political or administrative ability. In his conflict with the government he continually appealed to the duty of applying the Ḳurʾān and following the sunna of the Prophet, which in his view were being neglected. Whether by this policy, or because, aiming to defend the right of the Hās̲h̲imid house to the caliphate, he was bound to oppose the principle which extended this right to the whole of Muḥammad’s tribe, he set the Ḳurays̲h̲ against him, although himself of Ḳurays̲h̲; in return he had the support of most of the Anṣār, of the other non-Ḳurays̲h̲ite Arabs who had been amongst the Old Believers, of the muḳātila in the provinces, and the depressed classes in general ( Ag̲h̲ānī , xi, 31). Election of ʿAlī and early measures. When ʿUt̲h̲mān was killed the Umayyads fled from Medina and the opposition remained masters of the situation. Since ʿAlī was the person for whom they had most respect, he was invited to succeed to the caliphate. The traditions on the manner and circumstances of his election (the most commonly accepted date is 18 Ḏh̲u ’l-Ḥid̲j̲d̲j̲a 35/17 June 656) are contradictory in regard to his willingness to accept it. His partisans on the other hand were ready to employ violence against those who refused to recognize him (including Ṭalḥa and al-Zubayr); nevertheless there were some who would not yield and who left Medina, e.g. ʿAbd Allāh b. ʿUmar, Saʿd b. Abī Waḳḳās, al-Mug̲h̲īra b. S̲h̲uʿba. Muḥammad b. Maslama al-Anṣārī, Usāma b. Zayd. ¶ Muʿāwiya was therefore able to maintain that the election was invalid because made by a minority; to this ʿAlī replied that the election of the caliph was a right of those persons (Anṣār, Muhād̲j̲irūn, or Badrcombatants) who were present in Medina at the relevant time. What is certain is that ʿAlī allowed himself to be nominated also by the rebels who had ʿUt̲h̲mān’s blood on their hands. This was an error, in that it exposed him to accusations of complicity in their crime, although some traditions represent him as vainly endeavouring to rid himself of the most factious of his partisans. In spite of counsels by Ibn ʿAbbās to go slowly, ʿAlī at once took some of the measures demanded by the opposition from ʿUt̲h̲mān: he removed the governors appointed by the latter and wherever possible replaced them by governors of his own party, and satisfied the populace by distributions of money, made with a laudable equity. The report of ʿUt̲h̲mān’s murder and of ʿAlī’s protection of those guilty of it had in the meantime provoked strong reactions in Mecca, Syria and Egypt. Muʿāwiya, governor of Syria and cousin of ʿUt̲h̲mān, accused ʿAlī of complicity with the murderers and refused to pay homage to him. ʿAlī hastily collected troops to force him to obedience, but another serious rebellion compelled him to delay action in Syria, while Muʿāwiya for his part maintained a prudent waiting policy. Rebellion of ʿĀʾis̲h̲a, Ṭalḥa and al-Zubayr. Although ʿĀʾis̲h̲a had supported the opposition against ʿUt̲h̲mān, she had gone on pilgrimage to Mecca during the siege of "the House". On her way back she learned of the events in Medina, and in consternation, especially at the news of ʿAlī’s election, returned to Mecca and engaged in active propaganda against the new caliph. Four months later she was joined by Ṭalḥa and al-Zubayr, and shortly afterwards ʿAlī learned that Alī three, with several hundred troops, were marching to al-ʿIrāḳ by sidetracks. He immediately set out in pursuit, but could not overtake them. The rebels expected to find in al-ʿIrāḳ the forces and the resources which they needed. ʿAlī was absolutely compelled to prevent them from seizing this province, since Syria obeyed only Muʿāwiya, Egypt was in anarchy, and the loss of al-ʿIrāḳ would have involved also the loss of the eastern provinces dependent on it. The three insurgents proclaimed that the ḥudūd must be re-established for all alike, and that a "reform" ( iṣlāḥ ) must be put into effect (al-Ṭabarī, I, 3093, 3131, 3132). Since these influential leaders were in part responsible for the fate of ʿUt̲h̲mān, the reasons for their rising to demand vengeance for his murder, and the meaning which they attached to iṣlāḥ, are obscure. Social and economic motives, inspired by fear of the possible influence of the extremists on ʿAlī, seem to provide a more convincing explanation than personal feelings for their action, and. especially for the effect which it produced. The moderates amongst those opposed to ʿUt̲h̲mān had no doubt desired a change of policy, but not one so radical as that now foreshadowed. While the insurgents occupied Baṣra, and there massacred many of the nuffār , ʿAlī sent his supporters to Kūfa to invite its population to take his part, and when he had collected an adequate force he marched towards Baṣra. Since both parties aimed at a peaceful settlement of the dispute, an agreement was negotiated, according to which ʿAlī should disengage himself from the nuffār (while guaranteeing their lives), but this was not the conclusion of the affair which the extremists of his party meant to ¶ reach. A brawl provoked by them developed into a battle, which became famous in Muslim annals as the "Battle of the Camel" (15 Ḏj̲umādā II 36/9 Dec. 656) [see al-d̲j̲amal], and in which Ṭalḥa and al-Zubayr lost their lives, while ʿĀʾis̲h̲a was peremptorily ordered by ʿAlī to return to Medina under escort. Conflict with Muʿāwiya. Following on this success, ʿAlī had hopes of regaining the allegiance of the governor of Syria by opening negotiations with him, but in vain. Muʿāwiya demanded the surrender of the murderers of ʿUt̲h̲mān in virtue of a verse of the Ḳurʾān (xvii, 32/35) which forbids the slaying of any person save for just cause ( iliā bi ’l-ḥaḳḳ ), at the same time according the right of vengeance in the case of anyone slain unjustly ( maẓlūm an ) to his walī , i.e. his near relative. Muʿāwiya maintained that ʿUt̲h̲mān had been killed unjustly; consequently, he proposed to exercise the right accorded by God. In the meantime, he would hold to his refusal to pay homage to ʿAlī. The sources pass vaguely over the thesis maintained by ʿAlī in rejecting Muʿāwiya’s demand, except for the explicit statement in the Waḳʿat Ṣiffīn of Naṣr b. Muzāḥim al-Minkarī (570): since ʿUt̲h̲mān was killed by the people, who were outraged by his arbitrary actions, the murderers should not be liable to the lex talionis. In reality the struggle had much deeper causes; what was at issue was the pre-eminence of Syria or of al-ʿIrāḳ, and probably also two different conceptions of the policy to be followed in the government of the Muslim State. ʿAlī, finding that Muʿāwiya was not to be won over, passed to the offensive; the two armies, each some tens of thousands strong, faced one another on the plain of Ṣiffīn [q.v.]. After some skirmishing, interrupted by a truce in Muḥarram 37/June-July 657 and some parleys, battle was joined; there was a week of combats between horsemen and foot-soldiers, follwed by a violent conflict (the "night of clamour", laylat al-harīr , 10 Ṣafar 37/28 July 657). Muʿāwiya’s star seemed to be sinking, when ʿAmr b. al-ʿĀṣ advised him to have his soldiers hoist copies of the Ḳurʾān on their lances. This gesture, famous in Muslim history, did not imply surrender; by this means Muʿāwiya invited the combatants to resolve the question by consultation of the Ḳurʾān. Weary of fighting—the number of the killed is swollen in the sources to 70,000 or even more—the two armies laid down their arms. ʿAlī was forced by his partisans to submit the difference to arbitration, as proposed by Muʿāwiya, and further to choose the arbitrator for his side from among the "neutrals" So sure were his followers that they were in the right! In these decisions the ḳurrāʾ [q.v.], of whom many were in his army (though they were represented in Muʿāwiya’s army also), played a large part. Appointment and task of the arbitrators ( taḥkīm ). A convention was drawn up at Ṣiffīn itself (Ṣafar 37/657), by the terms of which the two arbitrators, Abū Mūsā al-As̲h̲ʿarī [q.v.] for ʿAlī and ʿAmr b. al-ʿĀṣ [q.v.] for Muʿāwiya, would announce their decision at a place halfway between Syria and al-ʿIrāḳ in the presence of witnesses chosen by themselves; the date fixed for the meeting was Ramaḍān, but the arbitrators might advance it or postpone it until the end of the year 37. In the two versions of the convention which have come down to us the points to be examined by the arbitrators are not defined; all that is said is that they were to consult the Ḳurʾān "from the first to the last sūra" and, in default of clear indications in the sacred Book, the sunna of the Prophet, excluding what ¶ might give rise to divergences. L. Veccia Vaglieri (see the art. cited in the Bibliography) has shown that their task was to determine whether the acts of which ʿUt̲h̲mān was accused were or were not aḥdāt̲h̲ , arbitrary actions at odds with the divine Law. If the caliph were guilty, his murder could be regarded as an act of justice; but if he had committed no errors, the conclusion must be that he had been killed unjustly ( maẓlūm an ), and in consequence Muʿāwiya was justified in claiming the right of vengeance. But this was not all, for a decision in favour of Muʿāwiya would inevitably involve, for ʿAlī, the loss of the caliphate. Protests against the arbitration. While awaiting the verdict, the armies returned to their bases. But already at Ṣiffīn certain individuals had protested against recourse to arbitration with the cry lā ḥukm a iliā li’llāh , literally "No decision save God’s". The phrase implied that it was absolutely improper to apply to men for a decision since, for the case in dispute, there existed a divine ordinance in the Ḳurʾānic verse xlix, 8/9: "If two parties of the Believers fight with one another, make peace between them, but if one rebels (bag̲h̲at) against the other, then fight against that one which rebels (allatï tabg̲h̲ī), until it returns to obedience to God. . .". In fighting against his opponents ʿAlī had appealed to this verse, since in his view the "rebellious party" had been, firstly, that of ʿĀʾis̲h̲a, Ṭalḥa and al-Zubayr, and now that of Muʿāwiya. The dissidents maintained, very logically, that it was his duty to continue to fight against Muʿāwiya, as no new fact had intervened to alter the situation. During the return to Kūfa, those had first raised the cry lā ḥukm a illā li’llāh (hence called al-muḥakkima al-ūlā ) persuaded many other partisans of ʿAlī that the arbitration was a sin against God, by substituting the judgment of men for His prescription. A group of some thousands proclaimed their repentance and stopped at Ḥarūrāʾ, near Kūfa (whence their name of Ḥarūrites [q.v.]). The caliph, on a personal visit to their camp, succeeded in reconciling the dissidents, all or in part, evidently by making concessions to them. After his return to Kūfa, however, he denied from the minbar the reports which asserted his intention of infringing the convention of Ṣiffīn. When it was learned that he had sent Abū Mūsā to the meeting with ʿAmr, a group of dissidents, 3,000 or 4,000, secretly left Kūfa, and some hundreds more left Baṣra. The rallying-point chosen by these dissidents, called Ḵh̲awārid̲j̲ (Ḵh̲ārid̲j̲ites [q.v.]), was al-Nahrawān, on the canal of the same deriving from the Tigris. The arbitration ( ḥukūma ). Muʿāwiya, with his escort, was the first to arrive at the meeting-place of the arbitrators (Ramaḍān 37/Feb. 658). ʿAlī, excusing himself on the ground of the troubles caused by the dissidents, did no more than send Abū Mūsā with the escort and his cousin Ibn ʿAbbās as his representative. The sources give vague or contradictory statements on the place and date of the meeting, some placing it at Dūmat al-Ḏj̲andal (now al-Ḏj̲ōf), approximately halfway between Syria and al-ʿIrāḳ, as stipulated in the convention, others at Ad̲h̲ruḥ, between Maʿān and Petra. There are many grounds (see the art. cited above) for believing that a first meeting in the presence of six persons only was held at Dūmat al-Ḏj̲andal, and a second meeting (see below) at Ad̲h̲ruḥ in S̲h̲aʿbān 38. At the former, the arbitrators must have reached an agreement on the result of their investigations, and this result was that ʿUt̲h̲mān had committed no breach of ¶ his trust, since only on this ground can the later events be explained. A passage in Waḳʿat Ṣiffīn (618 f.) explains why their verdict is known to us only indirectly: as a measure of precaution, "the two men agreed at Dūmat al-Ḏj̲andal to say nothing". But though the verdict was not promulgated, it is certain that it became known to both parties; the Syrians, perhaps in the enthusiasm of the moment, took the bayʿa to Muʿāwiya (Ḏh̲u ’l-Ḳaʿda 37/April 658: al-Ṭabarī, ii, 199), while ʿAlī publicly protested against both arbitrators, proclaimed that their sentence was contrary to the Ḳurʾān and the sunna , and that he was therefore under no obligation to submit to it. Thereupon he assembled his forces and set out to engage Muʿāwiya in battle again. On reaching al-Anbār, he turned aside towards al-Nahrawān, in the conviction that it was necessary first of all to destroy this centre of insurgence. Muʿāwiya, in the same month in which ʿAlī was engaged with the Ḵh̲ārid̲j̲ites, took possession of Egypt (Ṣafar 38). Battle of al-Nahrawān. ʿAlī first tried to re-enlist the Ḵh̲ārid̲j̲ites in his forces by a declaration that he would take the field again against Muʿāwiya, but without effect. The dissidents demanded that he should confess himself guilty of an act of impiety ( kufr ), which he indignantly refused to do, After promising the amān to those who should submit— and there were some—he attacked the rebels (9 Ṣafar 38/17 July 658). It was a massacre rather than a battle, and it seems that ʿAlī was the first to regret it. This action, condemned by contemporary opinion,—for many sincere believers, of well-known piety, had fallen on the field—had very grievous consequences for him; the defections, which had already begun, increased, and he was forced to return to Kūfa and to give up the campaign against Muʿāwiya. Conference of Ad̲h̲ruḥ. The situation was completely changed after these events. Henceforward the opposing parties were no longer a caliph and a rebel governor, but two rivals for the supreme office in the State. While Muʿāwiya had gained ground, ʿAlī was struggling in a morass of difficulties: he had been disqualified in the eyes of the Muslim community by the verdict of the arbitrators, and he had lost many of his supporters by his refusal to submit to their decision after consenting to the taḥkïm , by the massacre of the Ḵh̲ārid̲j̲ites. and in general by his vacillating policy. This was the position when the arbitrators and many eminent persons (with the exclusion of ʿAlī and also, it would seem, of his representatives) met at Ad̲h̲ruḥ in S̲h̲aʿbān 38/January 659. In this conference the meetings attended only by the arbitrators and certain personages must be distinguished from the final plenary session.. In the former the verdict of the arbitrators was promulgated (several sources assert that Abū Mūsā recognized that ʿUt̲h̲mān had been killed unjustly), and the selection of a new caliph was discussed. The information given in the sources is rather discordant, except as regards the final scene. It can be gathered that ʿAmr maintained the cause of Muʿāwiya against Abū Mūsā’s preference for ʿAbd Allāh b. ʿUmar, who for his part refused to stand for election in default of unanimity; Abū Mūsā then proposed, and ʿAmr agreed, to declare both ʿAlī and Muʿāwiya deposed and to remit the choice to a committee. In the public discourses that followed, Abū Mūsā observed this agreement, possibly adding some counsels in which he alluded to his preference for the son of ʿUmar; ʿAmr in his turn ¶ declared ʿAlī deposed and confirmed Muʿāwiya. Several modern historians have adjudged this scene entirely improbable, but this negative attitude towards traditions which are nevertheless explicit and fairly concordant on this point is due to an inadequate appreciation of the preceding events explained above. In the light of these the final scene at Ad̲h̲ruḥ can readily be accepted. The unexpected declaration of ʿAmr seems to have been a strictly personal proposal on his part, which, as a man charged with a grave responsibility, he believed himself entitled, if not in duty bound, to advance. But this declaration, which obviously contravened the agreement previously reached (since Abū Mūsā reacted to it with indignation), was generally judged in later times as a treacherous trick, and was certainly a disloyal act. It is worthy on notice that even in the plenary assembly no voice was raised on behalf of ʿAlī; the clash which followed ʿAmr’s declaration was a reaction against the Umayyads, not in favour of ʿAlī. In any case the conference had entirely negative results, for the participants separated without taking any decision on the caliphate. Last years, death and burial of ʿAlī. ʿAlī continued to be regarded as caliph by his partisans, though their numbers were daily diminishing, and Muʿāwiya by his. In 39/659 the situation was still uncertain. ʿAlī, confined to Kūfa, remained passive even when Muʿāwiya made small expeditions into the heart of al-ʿIrāḳ and of Arabia. In Ḵh̲urāsān and the East Arab rule was thrown off [see ʿabd al-raḥmān b. samura], but a rising in Fārs was skilfully put down by Ziyād b. Abīhi [q.v.], as governor for ʿAlī. In 40/660 ʿAlī enjoyed no authority in the two Holy Cities, and could not stop an attack by Muʿāwiya on al-Yaman. Finally, a Ḵh̲ārid̲j̲ite. ʿAbd al-Raḥmān b. Muld̲j̲am al-Murādī [see ibn muld̲j̲am], in revenge for the men slain at al-Nahrawān, struck ʿAlī with a poisoned sword before the door of the mosque of Kūfa. He died about two days later, being then 62 or 63 years of age. A questionable tradition asserts that Ibn Muld̲j̲am was only one of a group of fanatics who plotted to rid Islam of the three persons regarded as responsible for the civil war, and that Muʿāwiya and ʿAmr were to have been assassinated at the same time. ʿAlī’s burial place was kept secret, evidently for fear lest his body should be exhumed and profaned. It was not until the time of Hārūn al-Ras̲h̲īd that it was announced that his tomb had been identified at a spot some miles from Kūfa, where a sanctuary subsequently arose; a town, al-Nad̲j̲af [q.v.], grew up there, surrounded by an immense cemetery, due to the aspiration of pious S̲h̲īʿites to be buried in the vicinity of their Imāms. Personal details. In person, ʿAlī is represented as bald, affected by ophthalmia, stout, short-legged and broad-shouldered, with a hairy body and a long white beard covering his chest. In manner he was rough and brusque, apt to give offence and unsociable. He had two nicknames: Ḥaydara , "lion", and Abū Turāb , "dustman", a name probably given to him contemptuously by his enemies, but which was afterwards interpreted as an honorific by invented episodes (see Nöideke in ZDMG, 1898, 30). He had fourteen sons and nineteen daughters by nine wives and several concubines; of his sons, only three, al-Ḥasan, al-Ḥusayn, and Muḥammad b. al-Ḥanafiyya, played a historical role, and five in all left descendants. He was reputed to have a profound knowledge of the Ḳurʾān, of which he was one of the best "readers" ¶ (Suyūṭī, Itḳān (Sprenger), 169, 171; the statement that he compiled a recension is to be rejected: Gesch . des Qor ., ii, 8-11). Many political discourses, sermons, letters and wise sayings ( ḥikam ) have been ascribed to him; these can be read in Nahd̲j̲ . al-Balāg̲h̲a , a collection of the 5th/11th century, which includes here and there old historical texts and passages of adab [see al-s̲h̲arīf al-raḍī]. On the dīwān (in which some poems are perhaps authentic) and the prose works attributed to him, see Brockelmann, i, 43 f., S I, 73 f. His gifts as an orator were doubtless remarkable, but the same cannot be said of his poetic art (H. Lammens, A propos de ʿAlī ibn Abī Ṭālib , Études sur le siècle des Omayyades , 1930, 1-11). Personality. The personality of ʿAlī is difficult to define, since the historian finds no sure guide either in his actions or his discourses, or in the data supplied by the sources. His own will was paralysed or modified by events and the constraint of his partisans. His discourses are obscure in form, and it is not easy to distinguish the genuine from the forged. Since the conflicts in which he was involved were perpetuated for centuries, the sources are sometimes tendentious, and, though less idealizing or hostile than has been asserted, more often reticent. The hostile judgment of Lammens (especially in Fāṭima and Moʿâwia I er), sometimes obtained by forcing the texts, is to be rejected. The milder presentation of Caetani which, while exposing the weaknesses of ʿAlī, gives due weight to the pressure of circumstances upon him, remains vague in its general lines. Neither Lammens nor Caetani has brought out the religiosity of ʿAlī and its reflections in his policy. There is an abundance of notices on his austerity, his rigorous observance of religious rites, his detachment from worldly goods, his scruples in regard to booty and retaliation; and there is no reason to suppose all these details invented or exaggerated, since all his actions were dominated by this religious spirit. Without attempting to decide whether his devotion to Islam was always wholly unmixed with other motives, this aspect of his personality cannot be disregarded for the understanding that it affords of his psychology. He engaged in warfare against "erring" Muslims as a matter of duty, in order "to sustain the Faith and to make the right way ( al-hudā ) triumphant" (al-Balād̲h̲urī in Caet., 40 A.H., § 235, d, etc.). After his victory at "the Camel", he tried to relieve the distresses of the vanquished by preventing the enslavement of their women and children, in face of the protests of a group of his partisans; when battles ended, he showed his grief, wept for the dead, and even prayed over his enemies. Even the apparent ambiguity of his attitude towards the Ḥarūrites can be explained by his fear of disobeying God; though persuaded by them that the arbitration was a sin, he recognized also that to infringe the convention of Ṣiffīn was equally a sin, and in this painful dilemma chose to allow the arbitration to proceed. Obedience to the divine Law was the keynote of his conduct, but his ideas were governed by an excessive rigorism, and it was perhaps for this reason that his enemies described him as maḥdūd , "narrow-minded". Imprisoned in his strict conformism, he could not adapt himself to the necessities of a situation which was very different from that of Muḥammad’s time; thus he lacked that political flexibility which was, on the other hand, one of the pre-eminent qualities of Muʿāwiya. His programme, rather than uncertain, was utopian; ¶ probably he himself discovered the impossibility of realizing it when the power came into his hands, and this may have contributed, along with the external events, to his discouragement in his last years. Caetani observed that the half-divine aureole which soon encircled the figure of ʿAlī was derived not only from his relationship with the Prophet, but also from the personal impression which he left on his contemporaries; but he did not indicate the qualities which gave rise to the legend. If it is recognized that his was a profoundly religious spirit, and that he supported by his authority a programme of social and economic reforms, at the same time placing them on a religious basis, this question also may find its solution. [For S̲h̲īʾite doctrines and legends concerning ʿAlī see s̲h̲īʿa .] |