Обсуждение:Изгнание джиннов

Encyclopaedia of Islam, THREE

Экзорцизм — это изгнание различными магическими способами духа, обладающего человеком или населяющего неодушевленный предмет, место или животное. Хотя практически все экзорцистские практики направлены на достижение одного и того же результата, ритуалы, служащие этой цели, могут быть понятны разным образом, как либо убеждать, приводить в заблуждение, либо заставлять дух покидать свой хозяин или обитель. Некоторые формы экзорцизма обычно отвергаются мусульманской религиозной элитой, а другие принимаются. В классическом арабском языке нет точного эквивалента западного термина. Описательные термины, относящиеся к экзорцистской практике, включают ṭard (или daf ') al-shayṭān / al-jinn (изгнание духа),'ilāj (лечение) и ibrā' al-maṣrū' (исцеление одержимых), а иногда и ruqya (магия, очарование). Современные арабские диалекты, а также языки, на которых говорят другие мусульманские этнические группы, имеют множество терминов для концепции овладения духом и притяжательными духами и практикой изгнания таких духов. Средневековые мусульманские духовные убеждения, по-видимому, значительно отличались от тех, которые существуют на современном Ближнем Востоке. Средневековые арабские тексты часто используют термин ṣar' (fit, spasm), чтобы ссылаться на состояние овладения или введения духом и потерять сознание при эпилепсии. Другие термины, такие как lamam, junūn и масса (например, Q 2: 275), также использовались в этом контексте как виртуальные синонимы ṣar'. Ещё одним термином, связанным с ṣar' в некоторых его применениях, является waswasa, слово Qur’annic, обозначающее злые шепоты сатаны или злобные духи, населяющие человека. Поскольку некоторые отрывки из Корана и āadīths, по-видимому, предполагают, что шепчущая сущность находится внутри человеческого тела (например, в или рядом с сердцем), явление waswasa часто понималось также как своеобразное владение злобными духами. Старые арабские народные верования приписывали любовь к женскому духу для человека и её желание иметь детей у него (или мужской дух, обладающий женщиной с одним и тем же мотивом). Хотя это было стандартное объяснение ṣar' среди низших классов, ученые люди предлагали альтернативные объяснения, такие как месть духом за какое-то неосторожное действие человека или чистое вред. В пиетистском дискурсе попытки вытеснить дух из тела пациента иногда понимались как устранение незаконной оккупации, чего можно было бы достичь, приказывая духу уйти, проклинать проклятия против него, а также мольбы о помощи Богу за помощь, и излагая универсальную защитную формулу, айат аль-курси (Q 2: 255). Это был также распространенный и общепринятый способ введения побоев пострадавшему человеку с обоснованием того, что страдание страдает от духа, а не от пациента. Эти методы поддерживались ḥadīths, которые показывают Пророку, участвующему в различных (но неизменно успешных) экзорцистских практиках, чтобы вылечить одержимых детей. Эти излечения включали различные обряды, такие как чтение особых молитв, командование духом уйти и обращение к нему как к врагу Бога. В то время как арабские влияния распространялись на весь исламский мир, мусульмане-арабы сами были получателями сопоставимых влияний других исламизированных этнических групп. В частности, африканские убеждения в притяжательных духах были приняты арабами в широких масштабах, а специалисты субсахарского происхождения часто монополизировали ведущие роли в культах экзорцизма. Примерами этого африканского влияния являются кумиры марокканского гнава (и многие практики групп шамадша и «сасава-суфи»), тунисских шанбали и бури, и особенно зорских культов Египта, Аравии и Судана. Несмотря на разнообразие истоков и практик этих культов, они показывают замечательное количество общих черт. В большинстве этих культов мы находим высокоразвитый духовный пантеон, в котором у отдельных духов есть свои имена, семьи, племена, расы, религии, личные вкусы и особенности — преобладание женщин в рядах культов и в их лидерство, метод «хита или промаха», идентифицирующий обладающий дух, прежде чем его можно изгнать, и изобилие использования музыки, барабанов и животных жертвоприношений. Прочная особенность мусульманских культов экзорцизма с самого начала ислама — это убеждение, что обладание духами не имеет власти над людьми во время Раманана из-за их тюремного заключения (тайфида) на протяжении всего поста. Везде, где экзорцистская практика сосуществует с исламом, отношения, как правило, характеризуются глубокой моральной двусмысленностью. С одной стороны, частые упоминания Корана о джиннах придают вине приемлемости, действительно респектабельности, всему понятию обращения с духами. Ḥadīths, изображающие Пророка как изгнание притяжательных духов, придает дополнительное доверие такой практике. Некоторые мусульманские авторы также вызывают акты экзорцизма, приписываемые Иисусу, в Новом Завете, для поддержки допустимости этих практик. По сей день эти факторы способствуют процветанию рынка в справочниках (на араб. и др. языках) о методах экзорцизма, приемлемых для ученых, базирующихся на шариате. Многие эксперты по экзорцизму приложили усилия к более тесной увязке своей деятельности с исламской ортодоксией, цель которой — обильное использование благочестивых исламских формул, включая шахаду и некоторые стихи Корана, призывы к Богу, набор «мусульманских джиннов» для борьбы с языческими духи и т. д. Эта тенденция иногда приводила к размыванию границы между коренным экзорцистом и мусульманским святым человеком. Экзорцисты, даже целые культы, могут смутно ассоциироваться с некоторыми известными фигурами Ṣūfī (так как марокканская гнава с «Альб-аль-Кадиром аль-Джилани», одноименным основателем братства Кадирии), а иногда и аффилированными с конкретными братствами и святынями Ṣūfī. Некоторые святыни Шуфи являются важными центрами особых экзорцистских ритуалов, таких как вербовка духовных помощников в экзорцизме (муваккиль-аулу), в святилище Нихама аль-Дин Авлия, в Дели. С другой стороны, несмотря на печать одобрения, содержащуюся в текстах Корана и Шадита, некоторые извращенные обычаи были подозрительно близки к ширху (политеизму), последнему греху для мусульманина. Особое недовольство пользовались иностранными звучащими устными или письменными формулами, поскольку непонятность текста поднимет подозрение, что речь идет о неверие или политеизме. Независимо от взглядов мусульманских богословов и юристов, вера в владение духом и экзорцистские обряды были распространены даже среди правящего класса, хотя иногда и практиковались незаметно. Известный случай — это Sa'īd b. Халид, прославленный человек периода Омейядов, который владел женским духом по имени Рукайя (или Карима). Milḥān. Дух отказался позволить себе быть изгнанным и угрожать убить пациента, если попытки экзорцизма продолжаются. Сообщается, что один из сыновей «Аббасид-халиф аль-Мансур» (р. 136-58 / 754-75) умер от сопоставимого несчастья, а ученик Амада b. Говорят, что Шанбал (д. 241/855) преуспел в изгнании по приказу халифа аль-Мутавакила (т. 232-47 / 847-61), дух, занимающий рабыню.

Exorcism is the expulsion, by various magical methods, of a spirit possessing a person or inhabiting an inanimate object, a place, or an animal. While practically all exorcistic practices aim at the same outcome, the rituals serving that goal may be understood varyingly as either persuading, cajoling, or forcing the spirit to leave its host or abode. Some forms of exorcism are generally disapproved of by the Muslim religious elite, while others are accepted. No precise equivalent of the Western term exists in Classical Arabic. Descriptive terms referring to exorcistic practices include ṭard (or daf ʿ) al-shayṭān/al-jinn (expulsion of the spirit), ʿilāj (treatment), and ibrāʾ al-maṣrūʿ (curing the possessed), and, occasionally, ruqya (magic, charm). Modern Arabic dialects, as well as languages spoken by other Muslim ethnic groups, have a variety of terms for the concept of being possessed by a spirit and for possessive spirits and the practice of expelling such spirits. Mediaeval Muslim spirit beliefs apparently differed significantly from those current in the modern Middle East. Mediaeval Arabic texts often use the term ṣarʿ (fit, spasm) to refer to the state of being possessed or entered by a spirit and losing consciousness in an epilepsy-like fit. Other terms, such as lamam, junūn, and mass (e.g., Q 2:275) were also used, in this context, as virtual synonyms of ṣarʿ. A further term related to ṣarʿ in some of its uses is waswasa, a Qurʾānic word denoting the evil whisperings of Satan or malevolent spirits inhabiting a man. Because certain Qurʾānic passages and ḥadīths seem to suggest that the whispering entity is within the human body (e.g., in or next to the heart), the phenomenon of waswasa was often understood also as a kind of possession by malevolent spirits. Old Arabic folk beliefs attributed ṣarʿ to a female spirit’s love for a man and her desire to have children by him (or a male spirit possessing a woman with the same motive). While this was the standard explanation of ṣarʿ among the lower classes, learned people offered alternative explanations, such as vengeance by a spirit for some careless action of a human, or pure mischief. In pietistic discourse, attempts to drive a spirit out of the body of the patient were sometimes understood as the removal of an unlawful occupation, which could be achieved by commanding the spirit to leave, uttering curses against it as well as supplications to God for help, and reciting the all-purpose protective formula, the āyat al-kursī (Q 2:255). It was also a common and accepted method to administer a beating to the afflicted person, with the rationale that it is the spirit, not the patient, that suffered the pain. These methods were supported by ḥadīths that show the Prophet engaging in different (but invariably successful) exorcistic practices to cure possessed children. These cures involved diverse rites, such as reciting special prayers, commanding the spirit to leave, and addressing it as God’s enemy. While Arab influences spread over the entire Islamic world, Muslim Arabs were themselves the recipients of comparable influences from other Islamised ethnic groups. In particular, African beliefs in possessive spirits were adopted by Arabs on a large scale, and specialists of sub-Saharan origin often monopolised the leading roles in exorcism cults. Examples of this African influence include the Moroccan Gnāwa cults (and many practices of the Ḥamādsha and ʿĪsāwa Ṣūfī groups), the Tunisian ṣṭanbālī and būrī, and especially the zār cults of Egypt, Arabia, and the Sudan. Despite the diversity of the origins and practices of these cults, they show a remarkable number of shared features. In most of these cults, we find a highly developed spirit pantheon—in which individual spirits have their names, families, tribes, races, religions, personal tastes, and idiosyncrasies—a preponderance of women in the rank and file of the cults and in their leadership, a hit-or-miss method of identifying the possessing spirit before it can be exorcised, and abundant use of music and drumming and animal sacrifices. An enduring feature of Muslim exorcistic cults since the beginnings of Islam is the belief that possessing spirits have no power over human beings during Ramaḍān, on account of their imprisonment (taṣfīd) throughout the fasting period. Wherever exorcistic practices coexist with Islam, the relationship tends to be characterised by a profound moral ambiguity. On the one hand, the Qurʾān’s frequent mention of jinn lends a veneer of acceptability—indeed respectability—to the whole notion of dealing with spirits. Ḥadīths portraying the Prophet as exorcising possessive spirits lends further credence to such practices. Some Muslim authors also evoke the acts of exorcism attributed to Jesus, in the New Testament, to support the permissibility of these practices. To this day, these factors promote a thriving market in handbooks (in Arabic and other languages) on methods of exorcism acceptable to sharīʿa-minded scholars. Many experts on exorcism have made efforts align their activities more closely with Islamic orthodoxy, a purpose served by the copious use of pious Islamic formulae, including the shahāda and certain Qurʾānic verses, invocations to God, the recruitment of «Muslim jinn» to combat pagan spirits, and so on. This tendency would sometimes result in a blurring of the boundary between native exorcist and Muslim holy man. Exorcists—even whole cults—may come to be associated vaguely with certain well-known Ṣūfī figures (as the Moroccan Gnāwa is with ʿAbd al-Qādir al-Jīlānī, the eponymous founder of the Qādiriyya brotherhood), and, at times, even affiliated with specific Ṣūfī brotherhoods and shrines. Some Ṣūfī shrines are important centres of special exorcistic rituals, such as the recruitment of spirit helpers in exorcism (muwakkil ʿulwī), at the shrine of Niẓām al-Dīn Awliyāʾ, in Delhi. On the other hand, despite the stamp of approval provided by Qurʾānic and ḥadīth texts, certain exorcistic customs looked suspiciously close to shirk (polytheism), the ultimate sin for a Muslim. The use of foreign-sounding spoken or written formulae was especially frowned upon, as the incomprehensibility of the text would raise the suspicion that words of unbelief or polytheism were involved. Regardless of the views of Muslim theologians and jurists, belief in spirit possession and exorcistic rites were rife, even among the ruling class, albeit sometimes practiced discreetly. A famous case is that of Saʿīd b. Khālid, an illustrious man of the Umayyad period who was subject to possession by a female spirit called Ruqayya (or Karīma) bt. Milḥān. The spirit refused to let herself be exorcised and threatened to kill the patient if attempts at exorcism continued. One of the sons of the ʿAbbāsid caliph al-Manṣūr (r. 136-58/754-75) is reported to have died of a comparable affliction, while a disciple of Aḥmad b. Ḥanbal (d. 241/855) is said to have succeeded in exorcising, under orders from the caliph al-Mutawakkil (r. 232-47/847-61), a spirit occupying a slave girl.